Полдень, XXII век (Возвращение) > страница 35

    "Я бы пошел", — подумал Сидоров. — Дурак, осел! Нужно было дождаться, пока Горбовский решится на посадку. Не хватило терпения. Если бы сегодня он шел на посадку, плевал бы я на экспресс-лабораторию!" А Валькенштейн ревел:

Чужая улыбка, недобрый взгляд,
Губы скривил пилот…
Струсил десантник, тебе говорят,
Но, если бы ты не вернулся назад,
Кто бы пошел вперед?

    — Высота двадцать один! — крикнул Горбовский. — Перехожу в горизонталь.
    "Теперь бесконечные минуты горизонтального полета, — подумал Сидоров. — Ужасные минуты горизонтального полета. Многие минуты толчков и тошноты, пока они не насладятся своими исследованиями. А я буду сидеть, как слепой, со своей дурацкой разбитой машиной!"
    Планетолет ударило. Удар был очень сильный, такой, что потемнело в глазах. И Сидоров, задыхаясь, увидел, как Горбовский с размаху ударился лицом о пульт, а Валькенштейн раскинул руки, взлетел над креслом и медленно, как это бывает во сне, с раскинутыми руками опустился на пол и остался лежать лицом вниз. Кусок ремня, лопнувшего в двух местах, плавно, как осенний лист, скользнул по его спине. Несколько секунд планетолет двигался по инерции, и Сидоров, вцепившись в замок ремня, чувствовал, что все падает. Но затем тело снова стало весомым.
    Тогда он расстегнул замок и поднялся на ватные ноги. Он смотрел на приборы. Стрелка альтиметра ползла вверх, зеленые зигзаги контрольной системы метались в голубых окошечках, оставляя медленно гаснущие туманные следы. Киберштурман вел планетолет прочь от Владиславы. Сидоров перешагнул через Валькенштейна и подошел к пульту. Горбовский лежал головой на клавишах. Сидоров оглянулся на Валькенштейна. Тот уже сидел, опираясь руками в пол. Глаза его были закрыты. Тогда Сидоров осторожно поднял Горбовского и положил его на спинку кресла. "Плевать я хотел на экспресс-лабораторию", — подумал он. Он выключил киберштурман и опустил пальцы на липкие клавиши. "Скиф-Алеф" начал разворачиваться и вдруг упал на сто метров. Сидоров улыбнулся. Он услышал, как позади Валькенштейн яростно прохрипел:
    — Не сметь…


    Но он даже не обернулся.
     — Вы хороший пилот, и вы хорошо посадили корабль. И, по-моему, вы прекрасный биолог, — сказал Горбовский. Лицо его было все забинтовано. — Просто прекрасный биолог. Настоящий энтузиаст. Правда, Марк?
    Валькенштейн кивнул и, разлепив губы, сказал:
    — Несомненно. Он хорошо посадил корабль. Но поднял корабль не он.
    — Понимаете, — Горбовский говорил очень проникновенно, — я читал вашу монографию о простейших — она превосходна. Но нам с вами не по дороге.
    Сидоров с трудом глотнул и сказал:
    — Почему?
    Горбовский поглядел на Валькенштейна, затем на Бадера:
    — Он не понимает.
    Валькенштейн кивнул. Он не смотрел на Сидорова. Бадер тоже кивнул и посмотрел на Сидорова с какой-то неопределенной жалостью.
    — А все-таки? — вызывающе спросил Сидоров.
    — Вы слишком любите штурмы, — сказал Горбовский мягко. — Знаете, это штурм унд дранг, как сказал бы директор Бадер.
    — Штурм и натиск, — важно перевел Бадер.
    — Вот именно, — сказал Горбовский. — Слишком. А это не нужно. Это па-аршивое качество. Это кровь и кости. И вы даже не понимаете этого.
    — Моя лаборатория погибла, — сказал Сидоров. — Я не мог иначе.
    Горбовский вздохнул и посмотрел на Валькенштейна. Валькенштейн сказал брезгливо:
    — Пойдемте, Леонид Андреевич.
    — Я не мог иначе, — упрямо повторил Сидоров.
    — Надо было совсем иначе, — сказал Горбовский. Он повернулся и пошел по коридору.
    Сидоров стоял посреди коридора и смотрел, как они уходят втроем: Бадер и Валькенштейн поддерживают Горбовского под локти. Потом он посмотрел на свою руку и увидел красные капли на пальцах. Тогда он пошел в медицинский отсек, придерживаясь за стену, потому что его качало из стороны в сторону. "Я же хотел, как лучше, — думал он. — Это же было самое важное — высадиться. И я привез контейнеры с микрофауной. Я знаю, это очень ценно. И для Горбовского это тоже очень ценно: ведь Горбовскому рано или поздно самому придется высадиться и провести рейд по Владиславе. И бактерии убьют его, если я не обезврежу их. Я сделал то, что надо. На Владиславе, планете голубой звезды, есть жизнь. Конечно, я сделал то, что надо". Он несколько раз прошептал: "Я сделал то, что надо". Но он чувствовал, что это не совсем так. Он впервые почувствовал это там, внизу, когда они стояли возле звездолета по пояс в бурлящей нефти и на горизонте огромными столбами поднимались гейзеры, а Горбовский спросил его: "Ну, и что вы намерены предпринять, Михаил Альбертович?", а Валькенштейн что-то сказал на незнакомом языке и полез обратно в планетолет. Затем он почувствовал это, когда "Скиф-Алеф", в третий раз оторвавшись от поверхности страшной планеты, снова плюхнулся в нефтяную грязь, сброшенный ударом бури. И он чувствовал это теперь.
    — Я же хотел как лучше, — невнятно сказал он Диксону, помогавшему ему улечься на стол.
    — Что? — сказал Диксон.
    — Я должен был высадиться, — сказал Сидоров.
    — Лежите, — сказал Диксон. Он проворчал: — Первобытный энтузиазм…
    Сидоров увидел, как с потолка спускается большая белая груша. Груша повисла совсем близко, у самого лица, перед глазами поплыли темные пятна, заложило уши, и вдруг тяжелым басом запел Валькенштейн:

И если бы ты не вернулся назад,
Кто бы пошел вперед?

    — Кто угодно… — упрямо сказал Сидоров с закрытыми глазами. — Любой пойдет вперед…
    Диксон стоял рядом и смотрел, как тонкая блестящая игла киберхирурга входит в изуродованную руку. "Как много крови! — подумал Диксон. — Много-много. Горбовский вовремя вытащил их. Опоздай он на полчаса, и мальчишка никогда уже больше не оправился бы. Ну, да Горбовский всегда возвращается вовремя. Так и надо. Десантники должны возвращаться, иначе они бы не были десантниками".