Трудно быть богом > страница 7

    Киун постоял, качаясь и всхлипывая, бесцельно похлопал ладонями по плащу и полез в канаву. Румата ждал, устало сгорбившись в седле. Значит, так и надо, думал он, значит, иначе просто нельзя… Киун вылез из канавы, пряча за пазуху сверток.

    — Книги, конечно, — сказал Румата.

    Киун помотал головой.
— Нет, — сказал он хрипло. — Всего одна книга. Моя книга.

    — О чем же ты пишешь?

    — Боюсь, вам это будет неинтересно, благородный дон.

    Румата вздохнул.

    — Берись за стремя, — сказал он. — Пойдем.

    Долгое время они молчали.

    — Послушай, Киун, — сказал Румата. — Я пошутил. Не бойся меня.

    — Славный мир, — проговорил Киун. — Веселый мир. Все шутят. И все шутят одинаково. Даже благородный Румата.

    Румата удивился.

    — Ты знаешь мое имя?

    — Знаю, — сказал Киун. — Я узнал вас по обручу на лбу. Я так обрадовался, встретив вас на дороге…

    Ну, конечно, вот что он имел в виду, когда назвал меня предателем, подумал Румата. Он сказал:

    — Видишь ли, я думал, что ты шпион. Я всегда убиваю шпионов.

    — Шпион… — повторил Киун. — Да, конечно. В наше время так легко и сытно быть шпионом. Орел наш, благородный дон Рэба озабочен знать, что говорят и думают подданные короля. Хотел бы я быть шпионом. Рядовым осведомителем в таверне "Серая Радость". Как хорошо, как почтенно! В шесть часов вечера я вхожу в распивочную и сажусь за свой столик. Хозяин спешит ко мне с моей первой кружкой. Пить я могу сколько влезет, за пиво платит дон Рэба — вернее, никто не платит. Я сижу, попиваю пиво и слушаю. Иногда я делаю вид, что записываю разговоры, и перепуганные людишки устремляются ко мне с предложениями дружбы и кошелька. В глазах у них я вижу только то, что мне хочется: собачью преданность, почтительный страх и восхитительную бессильную ненависть. Я могу безнаказанно трогать девушек и тискать жен на глазах у мужей, здоровенных дядек, и они будут только подобострастно хихикать… Какое прекрасное рассуждение, благородный дон, не правда ли? Я услышал его от пятнадцатилетнего мальчишки, студента Патриотической школы…

    — И что же ты ему сказал? — с любопытством спросил Румата.

    — А что я мог сказать? Он бы не понял. И я рассказал ему, что люди Ваги Колеса, изловив осведомителя, вспарывают ему живот и засыпают во внутренности перец… А пьяные солдаты засовывают осведомителя в мешок и топят в нужнике. И это истинная правда, но он не поверил. Он сказал, что в школе они это не проходили. Тогда я достал бумагу и записал наш разговор. Это нужно было мне для моей книги, а он, бедняга, решил, что для доноса, и обмочился от страха…

    Впереди сквозь кустарник мелькнули огоньки корчмы Скелета Бако. Киун споткнулся и замолчал.

    — Что случилось? — спросил Румата.

    — Там серый патруль, — пробормотал Киун.

    — Ну и что? — сказал Румата. — Послушай лучше еще одно рассуждение, почтенный Киун. Мы любим и ценим этих простых, грубых ребят, нашу серую боевую скотину. Они нам нужны. Отныне простолюдин должен держать язык за зубами, если не хочет вывешивать его на виселице! — Он захохотал, потому что сказано было отменно — в лучших традициях серых казарм.

    Киун съежился и втянул голову в плечи.

    — Язык простолюдина должен знать свое место. Бог дал простолюдину язык вовсе не для разглагольствований, а для лизания сапог своего господина, каковой господин положен простолюдину от века…

    У коновязи перед корчмой топтались оседланные кони серого патруля. Из открытого окна доносилась азартная хриплая брань. Стучали игральные кости. В дверях, загораживая проход чудовищным брюхом, стоял сам Скелет Бако в драной кожаной куртке, с засученными рукавами. В мохнатой лапе он держал тесак — видимо, только что рубил собачину для похлебки, вспотел и вышел отдышаться. На ступеньках сидел, пригорюнясь, серый штурмовик, поставив боевой топор между коленей. Рукоять топора стянула ему физиономию набок. Было видно, что ему томно с перепоя. Заметив всадника, он подобрал слюни и сипло взревел:

    — С-стой! Как там тебя… Ты, бла-ародный!..

    Румата, выпятив подбородок, проехал мимо, даже не покосившись.

    — …А если язык простолюдина лижет не тот сапог, — громко говорил он, — то язык этот надлежит удалить напрочь, ибо сказано: "Язык твой — враг мой"…

    Киун, прячась за круп лошади, широко шагал рядом. Краем глаза Румата видел, как блестит от пота его лысина.

    — Стой, говорят! — заорал штурмовик.

    Было слышно, как он, гремя топором, катится по ступеням, поминая разом бога, черта и всякую благородную сволочь.

    Человек пять, подумал Румата, поддергивая манжеты. Пьяные мясники. Вздор.

    Они миновали корчму и свернули к лесу.

    — Я мог бы идти быстрее, если надо, — сказал Киун неестественно твердым голосом.

    — Вздор! — сказал Румата, осаживая жеребца. — Было бы скучно проехать столько миль и ни разу не подраться. Неужели тебе никогда не хочется подраться, Киун? Все разговоры, разговоры…

    — Нет, — сказал Киун. — Мне никогда не хочется драться.

    — В том-то и беда, — пробормотал Румата, поворачивая жеребца и неторопливо натягивая перчатки.

    Из-за поворота выскочили два всадника и, увидев его, разом остановились.