Братья Стругацкие - романы, повести, рассказы  
Главная
Аркадий Стругацкий
Борис Стругацкий
Общая биография
Оставить отзыв
Обратная связь
Статьи

Новые материалы

[17-08-2017] Сыграйте бесплатно в игровые автоматы на оф....

[12-08-2017] Новые возможности казино Вулкан для азартных...

[11-08-2017] Яркий мир казино Вулкан скрасит томный вечер...

[07-08-2017] Представляем новый клуб Вулкан Ставка 777

Контекст:
 

Братья Стругацкие

Романы > Бессильные мира сего > страница 35

Страницы: 1, 2, 3, 4, 5, 6, 7, 8, 9, 10, 11, 12, 13, 14, 15, 16, 17, 18, 19, 20, 21, 22, 23, 24, 25, 26, 27, 28, 29, 30, 31, 32, 33, 34, 35, 36, 37, 38, 39, 40, 41, 42, 43, 44, 45, 46, 47, 48, 49, 50, 51, 52, 53, 54, 55, 56, 57, 58, 59, 60, 61, 62, 63, 64, 65,


     — И человек проходит.
     — А как же ненависть?
     — Он вошел не в ту дверь. Это была ошибка.
     — Сэнсей ошибается?
     — Да. И не так уж редко. Он дал Гришке "Американскую трагедию", а Гришка вместо этого прочел "Путешествие на край ночи".
     — Не понимаю.
     — А никто не понимает. Сэнсей, думаешь, сам понимает? Хрена с два.
     — Ты можешь без крепких выражений?
     — Вообще-то могу, но зачем?
     — По просьбе трудящихся.
     — Слушаюсь. Голос трудящихся — голос божий.
     — Расскажи лучше про этого своего Олгой-хорхоя. Что это, кстати, значит — Олгой-хорхой?
     — "Олгой-хорхой" в переводе с монгольского значит "страшный червяк". Есть такая легенда, будто он водится в пустыне и убивает на расстоянии — то ли ядовитым газом, то ли электрическим разрядом.
     — А при чем здесь твой Гриша?
     — Слушай, княгиня, зачем тебе все это знать?
     — Мне его жалко, — сказала Ольга.
     — Вот тебе и на. Ты же его не видела никогда.
     — Вот и расскажи.
     — Он маленький, толстый, всегда небритый человечек с неподвижным взглядом. Очень неопрятный.
     — С плохими зубами?
     — Не помню. Кажется. Он не имеет обыкновения показывать зубы.
     — И не улыбается никогда?
     — По-моему, никогда. С чего это ему улыбаться? Он один как перст — ни родственников, ни друзей…
     — Почему?
     — Родственники все померли, а друзей он разогнал.
     — Зачем?
     — А как ты думаешь, приятно общаться с человеком, который при встрече всегда спрашивает: "Ты еще жив?" С изумлением.
     — Не знаю. Наверное, неприятно. Но он же не всерьез это спрашивает?
     — Откуда мне знать, может быть, и всерьез. Было время, он входил в компанию, но потом отошел. Просто перестал появляться. И звонить перестал. Сделался сам по себе. Сидит в своей каморке, как каракурт в норе, и читает чужие письма.
     — Зачем?
     — Хобби у него такое. Скупает старые семейные архивы. Бродит по свалкам, по разным помойкам, собирает старые письма. Как бомж. Если стоит дом, предназначенный к сносу, он тут как тут, наш Олгой-хорхой, с мешком и с фонариком… Спелеолог хренов.
     — Ты его здорово не любишь, правда?
     — А за что его любить? За то, что он всех нас ненавидит?
     — Ну и что? Ты тоже всех ненавидишь.
     — Неправда. Меня просто тошнит иногда. А вот он — да — ненавидит.
     — Откуда ты взял?
     — А вот ты приходи ко мне завтра — посмотришь.
    Ольга сделала гримасу.
     — Нет.
     — Что — нет?
     — Не приду. Мне с вами не нравится.
     — Почему, кстати? Давно хотел спросить.
     — Сама не знаю. Мне с вами жутко. Или противно. Или жутко противно.
     — Вот странно! Ведь это все нетривиальные люди. Что ни личность, то фигура.
     — Ладно. Я не хочу об этом говорить. Расскажи еще лучше про своего Олгоя-хорхоя.
     — Он как раз из нас самый, наверное, серый. Совершенно не знаю, что еще о нем рассказывать.
     — А кто у него родители?
     — Они померли все. Мать — ему еще года не было. Отец — лет уж тридцать, наверное, как помер. Выдрал его однажды ремнем, дико, со злобой, за какую-то мелкую пакость, и сам же тут и отрубился. Сердце. Он у него был нетривиальный человек — знаменитый архитектор, строил виллы для начальства, лауреат, академик, партайгенацвале. Пил по-черному всю жизнь. Человек могучих страстей и слабого здоровья. Любимое присловье у него было: "Всё на свете херня или залепуха"…
    Он замолчал, сходил на кухню, извлек из холодильника банку джинтоника, откупорил, хлебнул, а потом, спохватившись, спросил: "Хочешь?" Она нетерпеливо мотнула волосами и сказала:
     — Рассказывай дальше.
     — Да я не знаю ничего толком. Ну, остался он с мачехой. Ему, скажем, десять лет, а мачехе — двадцать. Судя по всему была она неописуемая красавица и вполне законченная блядь… Извини, но из песни слова не выкинешь. Пережила своего архитектора на двадцать лет, пила по-черному, а под конец жизни еще и кололась. Жила одна в пяти комнатах, продала в конце концов всё — все ковры, все хрустали, до последнего стула, — оставила после себя голые стены и Гришанин закуток, где он ютился с какой-то старухой, с прислугой, она ему была что-то вроде Арины Родионовны… Да ну его к черту, лапа, иди ко мне.
     — Не смей называть меня лапой!
     — Что это вдруг?
     — Потому что это твой Роберт придумал.
     — Хорошо. Я буду тогда называть тебя ногой. Ножкой. Нога моей судьбы. Прощайте, други, навсегда, страдать я боле не могу: судьбы рука сломала любви ногу…
     — Господи, как я от тебя устала!.. Подвинься.
     — М-м-м?
     — Нет. Не хочу. Прекрати.
     — Головка болит?
     — Все болит. Я, между прочим, целый день стирала… Отстань.
     — Вымрем!
     — Ничего, не вымрем. Одна знаменитая ваша Мариша обеспечит воспроизводство, и с лихвой.
     — Ну, не знаю. У Маришки трое. Или четверо? Не помню. Пусть даже четверо. У Эль-де-преза — двое. У Роберта — один. У Юрки-Полиграфа — ноль, и ничего не предвидится. У Димки — ноль…
     — Зато у Андрей Юрьевича!..
     — Да, это верно. Но они у него все незаконные.
     — А какая разница?
     — Никакой. М-м?..
     — Отстань, я тебя прошу. Лучше посуду помой.
     — Ей-богу, вымрем! Вот увидишь, нога души моей!..
    

Лирическое отступление N 5.
Отец Ядозуба, или большие дети — большие неприятности


    Он вернулся домой рано, снял пиджак, аккуратно повесил его на плечики и сказал жене (не глядя, распутывая галстук): "Водки". Она метнулась в столовую, вернулась со стопочкой на подносике (три четверти стопки, пикуль на блюдечке, салфетка углом). Он брезгливо принял стопку, выплеснул ее на ковер, сам прошел к буфету и налил полный фужер. Выпил в три глотка. Всосал воздух через побелевшие ноздри. Постоял неподвижно несколько секунд, потом спросил (по-прежнему не глядя): "Дома?" — "Дома", — сказала жена шепотом. Она уже, безусловно, все знала: позвонили, доложили, обосрали своим радостным сочувствием с ног до головы…
    Через всю квартиру, ступая тяжело (словно весь день грузил мешки на станции), прошел по коридорам, распахнул дверь с табличкой (украденной где-то в присутственном месте) "ПРОШУ СТУЧАТЬ", вошел в комнату и остановился у порога, не закрывая за собой дверь: намеревался только два слова сказать и сейчас же уйти (ненависть душила, пополам со стенокардией).
    Наследник занимался любимым делом: перебирал старые бумаги. Старыми бумагами было все в комнате завалено, словно это не комната подростка, а сраный какой-нибудь архив домжилуправления. И пропахло все старой бумагой, а у стены стояли, перекосившись, два рыжих облупленных чемодана — давеча притащил с какой-то свалки, с клопами и тараканами.


 

© 2009-2017 сайт посвящен творчеству Аркадия и Бориса Стругацких

Главная | Аркадий | Борис | Биография | Отзывы | Обратная связь