Братья Стругацкие - романы, повести, рассказы  
Главная
Аркадий Стругацкий
Борис Стругацкий
Общая биография
Оставить отзыв
Обратная связь
Статьи

Новые материалы

[10-12-2018] Зеркало казино Вулкан – отличный способ...

[09-12-2018] Клуб Азино 777 – лучшие предложения в мире...

[08-12-2018] Бесплатные автоматы Вулкан на деньги –...

[06-12-2018] Официальный сайт игровых автоматов-аппаратов...

[01-12-2018] Автомат Аттила с быстрым выводом денег от...

Контекст:
Актуальная информация детские игровые площадки купить здесь.
 

Братья Стругацкие

Романы > Далекая Радуга > страница 28

Страницы: 1, 2, 3, 4, 5, 6, 7, 8, 9, 10, 11, 12, 13, 14, 15, 16, 17, 18, 19, 20, 21, 22, 23, 24, 25, 26, 27, 28, 29, 30, 31, 32,


    Горбовский подумал, что если вот так стоять спиной к толпе, то можно подумать, будто действительно добрый дядя Перси организовал для дошкольников веселый облет Радуги на настоящем звездолете. Но тут Диксон поднял на руки очередного малыша и, обернувшись, передал его кому-то в тамбуре, и тогда за спиной Горбовского женский голос истерически закричал: "Толик мой! Толик…" И Горбовский оглянулся и увидел бледное лицо Маляева, и напряженные лица отцов, и лица матерей, улыбающиеся жалкими, кривыми улыбками, и слезы на глазах, и закушенные губы, и отчаяние, и бьющуюся в истерике женщину, которую поспешно уводил, обняв за плечи, человек в комбинезоне, испачканном землей. И кто-то отвернулся, и кто-то согнулся и торопливо побрел прочь, натыкаясь на встречных, а кто-то просто лег на бетон и стиснул голову руками.
    Горбовский увидел Женю Вязаницыну, пополневшую и похорошевшую, с огромными сухими глазами и решительно сжатым ртом. Она держала за руку толстого спокойного мальчика в красных штанишках. Мальчик жевал яблоко и во все глаза глядел на блестящего Перси Диксона.
    — Здравствуй, Леонид, — сказала она.
    — Здравствуй, Женечка, — сказал Горбовский.
    Маляев и Патрик отошли в сторону.
    — Какой ты худой, — сказала она. — Все такой же худой. И даже еще больше высох.
    — А ты похорошела.
    — Я не очень отрываю тебя?
    — Да нет, все идет, как должно идти. Мне только нужно осмотреть корабль. Я очень боюсь, что у нас все-таки не хватит места.
    — Очень плохо одной. Матвей занят, занят, занят… Иногда мне кажется, что ему абсолютно все равно.
    — Ему очень не все равно, — сказал Горбовский. — Я разговаривал с ним. Я знаю: ему очень не все равно… Но он ничего не может сделать. Все дети на Радуге — это его дети. Он не может иначе.
    Она слабо махнула свободной рукой.
    — Я не знаю, что делать с Алешкой, — сказала она. — Он у нас совсем домашний. Он даже в детском саду никогда не был.
    — Он привыкнет. Дети очень быстро ко всему привыкают, Женечка. И ты не бойся: ему будет хорошо.
    — Я даже не знаю, к кому обратиться.
    — Все воспитатели хороши. Ты же знаешь это. Все одинаковы. Алешке будет хорошо.
    — Ты меня не понимаешь. Ведь его даже нет ни в каких списках.
    — И чего же тут страшного? Есть он в списках или нет, ни один ребенок не останется на Радуге. Списки только для того, чтобы не растерять детей. Хочешь, я пойду и скажу, чтобы его записали?
    — Да, — сказала она. — Нет… Подожди. Можно я поднимусь вместе с ним на корабль?
    Горбовский печально покачал головой.
    — Женечка, — мягко сказал он. — Не надо. Не надо беспокоить детей.
    — Я никого не буду беспокоить. Я только хочу посмотреть, как ему там будет… Кто будет рядом…
    — Такие же ребятишки. Веселые и добрые.
    — Можно я поднимусь с ним?
    — Не надо, Женечка.
    — Надо. Очень надо. Он не сможет один. Как он будет жить без меня? Ты ничего не понимаешь. Все вы совершенно ничего не понимаете. Я буду делать все, что нужно. Любую работу. Я ведь все умею. Не будь таким бесчувственным…
    — Женечка, посмотри вокруг. Это матери.
    — Он не такой, как все. Он слабый. Капризный. Он привык к постоянному вниманию. Он не сможет без меня. Не сможет! Ведь я-то знаю это лучше всех! Неужели ты воспользуешься тем, что мне некому на тебя жаловаться?
    — Неужели ты займешь место ребенка, который должен будет остаться здесь?
    — Никто не останется, — сказала она страстно. — Я уверена, что никто! Все поместятся! А мне ведь совсем не надо места! Есть же у вас какие-нибудь машинные помещения, какие-нибудь камеры… Я должна быть с ним!
    — Я ничего не могу сделать для тебя. Прости.
    — Можешь! Ты капитан. Ты все можешь. Ты же всегда был добрым человеком, Леня!
    — Я и сейчас добрый. Ты себе представить не можешь, какой я добрый.
    — Я не отойду от тебя, — сказала она и замолчала.
    — Хорошо, — сказал Горбовский. — Только давай сделаем так. Сейчас я отведу в корабль Алешку, осмотрю помещения и вернусь к тебе. Хорошо?
    Она пристально глядела ему в глаза.
    — Ты не обманешь меня. Я знаю. Я верю. Ты никогда никого не обманывал.
    — Я не обману. Когда корабль стартует, ты будешь рядом со мной. Давай мальчика.
    Не отрывая глаз от его лица, она как во сне подтолкнула к нему Алешку.
    — Иди, иди, Алик, — сказала она. — Иди с дядей Леней.
    — Куда? — спросил мальчик.
    — В корабль, — сказал Горбовский, беря его за руку. — Куда же еще? Вот в этот корабль. Вон к тому дяде. Хочешь?
    — Хочу к тому дяде, — заявил мальчик. На мать он больше не смотрел.
    Они вместе подошли к трапу, по которому поднимались последние ребятишки. Горбовский сказал воспитателю:
    — Внесите в список. Алексей Матвеевич Вязаницын.
    Воспитатель посмотрел на мальчика, затем на Горбовского и кивнул, записывая. Горбовский медленно поднялся по трапу, перетащил Алексея Матвеевича через высокий комингс, подняв за руку.
    — Это называется тамбур, — сказал он.
    Мальчик подергал руку, освободился и, подойдя вплотную к Перси Диксону, стал его рассматривать. Горбовский снял с плеча и поставил в угол картину Сурда. Что еще? — подумал он. — Да! Он вернулся к люку и, высунувшись, принял от Маляева папку.
    — Спасибо, — сказал Маляев, улыбаясь. — Не забыли… Спокойной плазмы.
    Патрик тоже улыбался. Кивая, они попятились к толпе. Женя стояла под самым люком, и Горбовский помахал ей рукой. Потом он повернулся к Диксону.
    — Жарко? — спросил он.
    — Ужасно. Сейчас бы душ принять. А в душевых дети.
    — Освободите душевые, — сказал Горбовский.
    — Легко сказать, — Диксон тяжело вздохнул и, скривившись, оттянул тесный воротник мундира. — Борода лезет под воротник, — пробормотал он. — Колется невыносимо. Все тело зудит.
    — Дядя, — сказал мальчик Алеша. — А у тебя борода настоящая?
    — Можешь подергать, — сказал Перси со вздохом и нагнулся.
    Мальчик подергал.
    — Все равно ненастоящая, — заявил он.
    Горбовский взял его за плечо, но Алеша вывернулся.
    — Не хочу с тобой, — сказал он. — Хочу с капитаном.
    — Вот и хорошо, — сказал Горбовский. — Перси, отведите его к воспитателю.
    Он шагнул к двери в коридор.
    — Не упадите в обморок, — сказал Диксон вслед.
    Горбовский откатил дверь. Да, такого в корабле еще не бывало. Визг, смех, свист, щебет, воркование, воинственные клики, стук, звон, топот, скрип металла о металл, мяукающие вопли младенцев… Неповторимые запахи молока, меда, лекарств, разгоряченных детских тел, мыла — несмотря на кондиционирование, несмотря на непрерывную работу аварийных вентиляторов… Горбовский пошел по коридору, выбирая место, куда ступить, опасливо заглядывая в распахнутые двери, где прыгали, плясали, баюкали кукол, целились из ружей, набрасывали лассо, толклись в невообразимой тесноте, сидели и ползали на откинутых койках, на столах, под столами, под койками четыре десятка мальчиков и девочек в возрасте от двух до шести лет. Из каюты в каюту бегали озабоченные воспитатели. В кают-компании, из которой была выброшена почти вся мебель, молодые матери кормили и пеленали новорожденных, и тут же были ясли — пятеро ползунков, переговариваясь на птичьем языке, бродили на четвереньках в отгороженном углу. Горбовский представил себе все это в состоянии невесомости, зажмурился и прошел в рубку.


 

© 2009-2018 сайт посвящен творчеству Аркадия и Бориса Стругацких

Главная | Аркадий | Борис | Биография | Отзывы | Обратная связь